Дед Всеслав жил один. Хотя, это громко сказано « Всеслав», так его никто не называл уже лет сорок, для всех этот высокий сухощавый старик, сохранивший и в свои семьдесят с лишним военную выправку, был просто дедом Севой, бывшим участковым, грозой всех поколений « преступных элементов» села. Он уже давно занимался своим огородом и , казалось, не интересовался жизнью сельчан и , тем более, нередкими пьяными драками, скандалами, а иногда и поножовщиной, которыми славилась сельская жизнь. Уже лет двадцать за порядком следил Федор Васильевич, в простонародье Федька, свой же, родной, назначенный участковым вместо пришлого капитана, проработавшего здесь всего-то пару лет и сбежавший обратно в райцентр. Не то, чтобы здесь было особо опасно, просто не воспринимали его сельчане, чужой он был для них. Вот и бегали по старой привычке к Всеславу со своими заботами и горестями. Теперь вот к Федьке бегают, хотя знают прекрасно, что тот в свою очередь к Всеславу за советом бежит. А как иначе, у того опыт, нюх, как у ищейки. Без него ни одно дело Федька решить не сможет. Сморчок он, Федька, по сравнению с Всеславом! А деда Севу теперь сторонились, можно даже сказать, боялись. Уж если сына родного не пожалел, то им, селянам, тем более ждать от него сочувствия нечего. Давняя это история. Родьке, сыну Всеслава, тогда лет восемнадцать было. В армию готовился идти, невеста была. Только все пошло не так. Собрались парни как-то по банкам в поле пострелять. Вот Родька и взял отцовский пистолет, выкрал, можно сказать, пока отец спал. Только забава та к несчастью привела: подстрелил Родька Сашку, сына вдовы Игнатовны, хорошо, только плечо задел. Но получил по полной! И хотя парни все в голос рассказывали, что Сашка сам под пулю выскочил, что Родька первый бросился к нему и на своих плечах до райцентра его тащил, да и сам Сашка не в обиде на дружка своего был, каялся, что не вовремя решил к банкам бежать, ничего не помогло. Мало того, что Родьку за выстрел судили, так еще и за воровство оружия ему попало. Марья, жена Всеслава, в ногах у него валялась, просила мужа сказать, что пистолет он сам сыну взять разрешил, чтоб хоть это скосили парню. Да куда там! Упорно стоял на своем старый участковый: украл и все тут. И что, что сын? Пусть, как и все, отвечает за себя и не прячется за отцовской спиной. Надолго увезли Родьку. Марья так и не дождалась сына. После ее смерти Всеслав на пенсию и вышел, как раз двадцать пять лет службы стукнуло. Переехал сначала в райцентр, где-то работал то ли сторожем, то ли вахтером, впрочем, какая разница. А двадцать лет назад в село вернулся. С тех пор так и жил один, не с кем не общался, разве только вот Федька к нему бегает да Верка-почтальонша газеты иногда носит. Помнят сельчане, что и письма раньше приходили деду Севе, да только не читал он их, сразу же рвал на мелкие кусочки и в помойную яму бросал. Верка-то говорила, что письма от Родьки, откуда-то из Сибири, да не казенные, видно, освободился парень, живет теперь где-то. Лет десять назад приезжал он к отцу, но пробыл в родном доме недолго, выгнал его Всеслав, да еще и обвинил, сына в смерти Марьи. Видели бабы, как Родька на кладбище пошел, побрели следом, хотели расспросить, что да как, только Родька много не рассказывал, сказал, что отсидел свое сполна, вышел, на работу устроился. Теперь вот, семья у него. Хотел с отцом жить, детей к деду привезти, да не судьба видно: не может отец простить ему ни его проступка, ни смерти матери. Побыл Родька у Марьиной могилы почти весь день, а к вечеру уехал. И с тех пор ни писем, ни его самого как не бывало. Вот и живет - доживает Всеслав один свой век. Не нужен ему никто, да и сам он никому не нужен. Скоро и пес сторожевой сдохнет,которого Федька Всеславу подарил, тому уже лет пятнадцать поди, так совсем старик один останется...
Шло время. Оно неторопливо отсчитывало однообразно текущие дни и одинокие ночи. В одну из таких ночей Всеславу плохо спалось. Снились ему то Марья, то сын. Маленький Родька бегал по желтому от одуванчиков лугу, а Марья, сидя на сером валуне, улыбалась ему и махала рукой. Потом вдруг Родька стал взрослым ( дед Сева не сразу и понял, что это он). Сын внимательно посмотрел на Всеслава и, протянув ему старый пистолет, спросил: « За что ж ты, батя, со мной так? Ну ладно, тогда, может ты и прав был, отвечать за все надо. Но теперь-то за что? Сашка-то жив-здоров, вон внуков сколько у Игнатовны бегает, А ты своих видеть не хочешь. Неужто не простишь никогда?». Подошла Марья, обняла сына за плечи и увела с собой в луга. Они шли по желтым головкам одуванчиков, а над ними плыли по голубому небу белые облака и разливался яркий свет.
Всеслав проснулся в поту. Серенький рассвет уже вплывал в комнату. Где-то горланили петухи. Вышел Всеслав на влажное от росы крыльцо. Огляделся. Пусто у него на дворе, вон и старый Пират в конуру свою забился, лишний раз вылезти сил нет. Живность Всеслав не держал: пенсия, огород да сад, чего еще надо! А вот у соседей целыми днями галдежь: то дети скандалят, то внуки дружно ревут; качели скрипят на ветру, куры на насесте квохчут. Вот, кажется, скандальная, шумная семейка, а поди ты, обидь кого из них, как воронье, налетают все на обидчика! Да и все в селе так, у каждого родня имеется. Только он, Всеслав, один землю топчет, обиды старые помнит. Хотя какие обиды? В смерти Марьи поди сам виноват: уперся на своем, не захотел часть сыновьей вины на себя взять, хоть и понимал, что не надо было оружие в дом приносить, видел же, как блестели Родькины глаза при виде отцовского пистолета. Вот и не сдержался парень! Жену мучил упреками, что за сыном не углядела, на письма сыновьи отвечать запрещал. « Нет у нас больше Родьки,-говорил сквозь зубы,- нет и не будет, забудь». Вот и стала Марья на глазах чахнуть. Каждый день вечером выходила к проселку, по которому Родьку в город увозили. А через год слегла. Умерла молча, ни слова не сказала мужу, только упрек в глазах ее Всеслав видел. Смерть жены еще больше озлобила его, настроила против сына. Поэтому, когда приехал Родька, погнал его прочь, даже говорить не захотел. Сказал только, что мать на погосте навестить может, и дверь плотно за сыном закрыл. А теперь вот один остался, случись что, воды подать некому будет! Эх, упрямство да гордыня человеческая! Хотел ходить с гордо поднятой головой: вот, дескать, я какой, принципиальный; сына не пожалел, не пошел против совести. И что?.. А ведь прости он Родьку, все теперь по-другому бы было.
Старый Всеслав вздохнул. Где же искать тебя, Родька? С тех пор, как уехал, ни одного письма не написал. Сам Всеслав и запретил ему писать. Не буду, сказал, отвечать тебе, зря бумагу не марай, нет у тебя отца и все тут. Хотя, адрес, вроде, Родькин где-то завалялся. Слукавил как-то Всеслав, когда Верка - почтальонша первое письмо принесла. Письмо прочел, порвал, а конверт оставил. Сам не знал, зачем спрятал его в шкатулку, где Марья хранила свои немудреные украшения: золотое колечко с бирюзой, которое Всеслав ей к рождению сына подарил, сережки тоненькие в виде кольца да крестик серебряный на цепочке.
Трясущимися руками достал Всеслав старый пожелтевший конверт. Долго вглядывался в буквы, написанные родным почерком, а потом, еле дождавшись девяти часов, отправился по сельской улице к покосившемуся, давно требующего ремонта одноэтажному зданию, где находилась почта. Там попросил отбить телеграмму, состоящую из нескольких слов, и, сгорбившись, пошел обратно по - стариковски шаркая ногами и повесив голову. Встречные бабы и мужики изумленно смотрели на Всеслава, шушукались вслед: « Что с Севкой-то приключилось? Смотри, как сдал сразу. Вчера еще гоголем ходил. А сегодня старик стариком!».
А Всеслав вышел за село. На лугу он упал на мягкий желтый ковер из одуванчиков и стал смотреть в яркую голубизну неба. «Где ты, Родька? Прости меня старого, глупого! Прости, сынок! Не я тебя, ты прости. И за себя, и за мать. Я виноват, что сначала не углядел, а потом стыдился тебя. Мать извел упреками, тебя прогнал. Родька, сыночек! Прости!»
По старым морщинистым щекам текли слезы. Всеслав не оттирал их, и они, чистые и прозрачные, скатывались по лицу и падали на траву, оставаясь блестеть на зелени маленькими капельками. Где-то недалеко послышалось мычание стада и щелканье пастушьего кнута. Всеслав продолжал лежать, глядя на проплывающие над ним облака, и представлял себе сына. Родька протягивал ему руки, а издали им улыбалась Марья и, как раньше , в минуты волнения, теребила концы лежащего на плечах платка...
А где-то почтальон держал в руках телеграмму, которая никогда не найдет своего адресата.
.
Прощение.
ДЖУЛЬКА.
ДЖУЛЬКА.
На улице мела метель. Мокрый тяжелый снег залеплял глаза, ветер бил в лицо, затрудняя движение. Городок, казалось, вымер. На центральных улицах еще можно было встретить редких прохожих, пытающихся поскорее оказаться под крышей, где можно было бы спрятаться от пронизывающего ветра, но здесь, на окраине, было пусто и безлюдно. Сквозь стену снега пробивался свет из окон соседних домов, но скоро и он пропал за снежной густой пеленой. Девочка вышла к пустырю. Она оглянулась назад, где совсем недавно слышались голоса подружек. Они уже дома, а ей предстояло пройти еще метров двести к одному из последних домов, окружающих пустырь. Ей стало страшно, за свои восемь лет жизни такую зиму она еще не знала. Там, откуда она приехала всего несколько недель назад, и снега-то не было, а про вьюги и метели она знала только из сказок, которые читала с большим удовольствием. Захотелось поскорее домой, к маме, маленькой сестренке, к своим книжкам и игрушкам. Она шагнула вперед. Ноги по колено проваливались в снег, тропинки давно уже не было видно. Тяжелый ранец оттягивал плечи. Казалось, что вот-вот, еще немного и впереди замаячат огнями знакомые окна, а у ворот ее встретит радостным лаем хозяйская дворняга Джулька, которую давно уже хотели отвадить от двора, где обосновался новый пес - породистая овчарка Мухтар. Однако, выгнать старую собаку, предано служившую хозяевам на протяжении многих лет, было совестно, и Джульке отвели место возле калитки, запретив входить в дом. Девочка жалела старую собаку, подкармливала ее, гладила жесткую свалявшуюся шерсть и собака отвечала ей преданностью и любовью.
Темнело. Ребенок продолжал идти, но снег бил в глаза , сил на борьбу с ветром не хватало, а дома все не было видно.
Мать металась от окна к окну. Дочка опаздывала. На кровати мирно посапывала трехмесячная малышка. Метель усилилась. Мать несколько раз выходила к воротам и громко звала, надеясь услышать ответный крик. Но кроме воя ветра с улицы не доносилось ни звука. Оставить маленького ребенка одного она не решалась, но и страх за старшую не давал покоя. Мать бросилась к телефону. Мужа, видно, не было на месте, трубку никто не поднимал. Она опять накинула пальто и вышла за ворота. Рядом крутилась Джулька. Она тыкалась холодным носом в колени и громко скулила. Белая шерсть намокла, свисала сосульками.
- Отстань, Джулька, не до тебя сейчас,- отстранила ее мать, вглядываясь в белую снежную пелену,- видишь, Ира не пришла до сих пор.
Собака замолчала. Мать, закрыв калитку, пошла к дому. Собаки рядом не было.
Девочка устала идти. Она замерзла, захотелось спать. Ребенок сел в сугроб. Страшно уже не было, накатилась усталость, а следом и безразличие. Сидеть, провалившись по пояс в мягкий снег, было приятно. Ветер уже не казался таким сильным, сбивающим с ног. Скорчившись на снегу, девочка закрыла глаза. Она уже стала видеть какой-то яркий волшебный сон, когда что-то мокрое и холодное коснулось ее лица. Девочка попыталась отмахнуться, но кто-то настойчиво толкал ее и облизывал щеки теплым мягким языком. С трудом разлепив глаза, ребенок увидел перед собой три черные точки. Собака заскулила.
- Джулька,- сонно произнесла девочка, пытаясь приподняться,- а ты здесь откуда?
От радости, что ее узнали, собака громко залаяла и, навалившись, на ребенка и снова свалила его в снег. Теплое собачье дыхание согревало лицо. Сон отошел. Девочка стала выбираться из сугроба. Проваливаясь в снег по брюхо, почти не различимая на нем, собака пошла по направлению к дому. Девочка крепко держалась за белую жесткую шерсть и то ли ползла, то ли падая, шла рядом. Дома царила суматоха. Плачущая мать что-то говорила по телефону отцу, а хозяева с фонарями в руках готовы были идти на поиски ребенка, когда хлопнула входная дверь. Ира стояла вся в снегу, довольная, улыбающаяся, а из-за ее спины выглядывала Джулька.
-Мама, я заблудилась,- с детским восторгом закричала девочка,- а Джулька меня спасла. Я шла и держалась за нее, она меня довела до дому!
- Джулька,- позвал хозяин,- иди сюда, псина.
Он вытащил из супа кусок мяса и бросил собаке:
- Ешь, заслужила!
Осторожно взяв кусок, Джулька на полусогнутых лапах подошла к печке. Ее черные глаза с недоверием смотрели на хозяина: выгонит или разрешит погреться ? Но внимание всех было уделено девочке. Ее раздевали, обтирали полотенцем, о чем-то расспрашивали. Потом усадили за стол перед чашкой горячего чая. Разомлев от тепла, Джулька закрыла глаза. Давно ей не было так хорошо и уютно! Джулька спала, подрагивая лапами. Ей снилось лето, луг. Она, молодая и здоровая, бегала за палкой, которую бросал хозяин, и была счастлива, потому что ее любили.
Кто-то тронул собаку за шерсть. Она приоткрыла глаза.
- Джулька,- лицо девочки наклонилось над ней, а ее руки затеребили шерсть,- я тебя очень люблю!
За окном продолжала гулять метель, в окна ломился ветер. А здесь, в доме, было тепло, вкусно пахло едой, и Джулька снова чувствовала себя счастливой и нужной людям, которых она так любила!
О ЛЮБВИ.
О ЛЮБВИ.
На город спускались сумерки. Дома ответили на приближающуюся тьму тысячами желтых огней. Город пустел, изредка слышались торопливые шаги запоздалого прохожего, где-то звучала музыка, доносился смех. С огромного темного неба медленно опускались на землю белые хлопья. Они тихо ложились на темный асфальт, покрывали крыши домов, одевали в пушистые шубы голые ветви кустов и деревьев. Стояла тишина. Казалось, сейчас от нее зазвенит в ушах, она притягивала, манила своей таинственностью и ожиданием чуда. По парку, держась за руки, шли двое, рядом семенил черный пес. Иногда тишину прорезали далекие голоса и долетали обрывки какой-то веселой мелодии. Двое дошли до скамейки, покрытой белым покрывалом. Сели, прижавшись плечами, рядом замер пес. Время остановилось. Мир сузился до размеров парковой скамьи и ничего больше не существовало: ни города с его желтыми окнами, ни редких прохожих, спешащих мимо по своим делам, ни голосов, изредка нарушавших тишину аллей. «Можно, я тебя поцелую»,- его голос был хриплым от наплывших чувств, от того, что рядом была она, такая беззащитная, растерянная и в то же время такая родная и близкая. Она кивнула. Какое-то неизведанное раньше чувство охватило ее. Что это было? Желание узнать еще не изведанное? Ее шепот заставил его склониться ближе к ней. « Только в щеку»,- расслышал он и быстро коснулся ее губами. Она отпрянула, и первый поцелуй пришелся куда-то то ли в щеку, то ли в нос. Теперь они сидели, чуть отодвинувшись, смущенные тем, что произошло между ними, и боялись поднять глаза. Рядом переминал лапами пес, он иногда поскуливал и тыкался хозяйке в колени, пытаясь напомнить, что холодно и он, лощенный с блестящей черной шерстью доберман, уже замерз, что его шерсть мокрая, а между когтями и подушечками лап застыли кусочки снега, которые причиняют боль. Но хозяйке было не до пса. Она сидела в растерянности и все пыталась понять, как произошло , что ее одноклассник вдруг стал самым главным человеком в ее жизни и что будет дальше. Снег усилился. Все вокруг уже было белым, нарядным, казалось, что меняется не только природа, но и что-то еще. Пес заскулил. Она очнулась от этого звука, прорезавшего тишину зимнего вечера. « Поздно уже, пора идти»,- она сказала это тихо и поднялась со скамьи. Пес радостно запрыгал и потянул поводок по направлению к дому. Он поднялся и крепко взял ее за руку. Они шли по аллее, оставляя за собой следы, большие и поменьше, а рядом отпечатывались лапы крупной собаки. А снег все кружился в свете фонарей, и казалось, что уже ничто не нарушит покой зимнего парка. По аллее шли двое, а впереди была целая жизнь, которую им предстояло пройти вдвоем
ВЫБОР.
За несколько дней отдыха в горах Вадим Андреевич проклял все на свете: еще несколько дней назад, сидя в глубоком кожаном кресле в своем кабинете, он размышлял о том, где бы провести очередной отпуск? Турция с Грецией надоели, в Европу он недавно ездил по делам фирмы. Можно было, конечно, отправится на экзотические острова, но тропическая влажность с ее своеобразной фауной тоже не привлекала. Черт дернул его партнера по бизнесу предложить экзотику совершенно иного рода: отправиться в горы, пожить жизнью среднестатистического человека, походить с рюкзаком, ночевать в палатке у костра. Сам партнер поехать не захотел, отговорился кучей срочных дел, но Вадим Андреевич загорелся этой идеей.
-А что,- повторял он, потирая руки,- давно я не ходил дикарем в горы, вспомню молодость, студенческие годы. Решено, еду на Кавказ!
Жена сразу же отказалась от такой, по ее мнению, авантюры. Ухоженная, лощенная, сверкающая бриллиантами длинноногая блондинка, изобразив ужас на кукольном лице, только всплеснула руками, узнав о намерениях мужа.
- Котик,- томно протянула она,- а я так хотела в Венецию! Ну, Котичка, пожалуйста, что тебе стоит? И потом, ты представляешь меня в горах? Как я буду выглядеть? Грязь, комары! Ну что за дикие идеи приходят тебе в голову?
« Дура,- морщась от приторно-слащавого голоса подумал Вадим Андреевич,- ей бы только по магазинам шляться и деньги тратить», но приобняв жену, поцеловал ее в висок и произнес:
- Если хочешь, я куплю тебе тур в Италию. Поезжай отдохни, а я все-таки махну в горы.
Довольная жена что-то защебетала, осыпая Вадима Андреевича бесконечными дежурными поцелуями, а сам он уже представлял себя с рюкзаком на плечах и, что самое главное, свободным хоть на какое-то время от дел и молодой жены с ее вечным нытьем и претензиями.
И вот теперь, сидя у затухающего костра,он с тоской думал об уютных отелях, услужливом персонале и прелестях заграничного отдыха. Приехав на место, Вадим Андреевич с большим трудом разыскал себе попутчиков. Охотников экстремального вида отдыха было немного. Люди предпочитали загорать на берегу теплого моря, а не бегать по горам в поисках приключений. Но все-таки человек шесть таких же любителей, как и он, нашлось. Они отправились в горы без проводника, надеясь только на себя и на счастливый случай, который оберегает от всяких опасностей. Уже на второй день выяснилось, что слишком разношерстная собралась компания: двое студентов местного института, эксцентричная дама в огромной соломенной шляпе и больших, скрывающих половину лица, темных очках, молодая супружеская пара, пытающаяся все время скрыться от посторонних глаз среди камней и ущелий, и мужчина лет пятидесяти, спортивного вида, утверждающий, что знает эти горы, как свои пять пальцев и поэтому требующий полного подчинения себе всех членов группы. Но его никто не слушал. Шли они все вроде бы вместе, группой, и в то же время каждый сам по себе. Молодые супруги постоянно где-то пропадали, приходилось их ждать; дама жаловалась на усталость, но предложение отправляться обратно проигнорировала и продолжала докучать всем своим ворчанием и недовольством; студенты устраивали каждые пятнадцать минут перекур, а мужчина собирал всех, читал им нотации о поведении в горах и грозил страшными карами за непослушание. На третий день подъема по глинистым лесистым склонам, к вечеру, остановились на берегу неширокой горной реки. Решили разбить здесь лагерь. Вадиму Андреевичу было не по себе. Он не мог объяснить , что его тревожит. Каменистый берег неширокой, но бурной речки, протекающей в ущелье, окруженном мрачными скалами, не внушал доверия. Где-то высоко темнело небо. Собирались тучи. Вздохнув, Вадим Андреевич подбросил в костер сучьев и присел рядом.
- А где все?- спросил противный скрипучий голос,- Что вы один тут сидите?
Над Вадимом Андреевичем возвышалась дама. Из-под черных очков выглядывал курносый нос, а в потрескавшихся полных губах висела наполовину выкуренная сигарета. Дама уселась рядом и, вытащив сигарету изо рта, произнесла:
- Не сложилась у нас компания, увы! Вот вы, расскажите о себе. Что вас сюда занесло?
-Не знаю,- пожал плечами Вадим Андреевич,- поиски приключений, наверное. Понимаете, надоело все: дом, офис, работа. Свободы хочется от всего, разнообразия!
- Так вы бизнесмен,- усмехнулась дама,- наворовали, обогатились за счет простого народа, а теперь свободы вам захотелось! Устали! Что ж заграницу не поехали?
- Я там уже был,- мрачно сказал Вадим Андреевич, все острее ощущая неприязнь к своей собеседнице,- там тоже все надоело!
- Надоело,- протянула дама, закуривая новую сигарету,- да вы с жиру беситесь! Уже и не знаете, чем себя, любимых, порадовать! А если бы, как мы? Дом, работа и несколько лет откладывания денег, чтоб хоть на время отдохнуть от бесконечных будней и серости жизни. Вы думаете, я кто? Я врач. И отдых здесь- единственное, что могу позволить себе за три года . А так, как отпуск, так дома, денег еле хватает на еду, одежду, вечные коммунальные платежи, Детей учить надо, а все платное. Вот и приходится вертеться, подрабатывать, где только возможно. О загранице уже и не мечтаем. Вы пробовали так жить? Попробуйте, для вас это тоже разнообразие!
Она с презрением и ненавистью посмотрела на Вадима Андреевича и ушла в свою палатку. Вадим Андреевич вздохнул: ну почему люди так ненавидят тех, кто чего- то достиг в этой жизни? Ведь не рассказывать же ей, как тяжело пришлось оставаться без любимой работы и начинать все заново! Как трудно хоронить ту, которая была рядом в самые тяжелые минуты жизни! Как вообще трудно жить! Да, сейчас у него есть все: капитал, свое дело, молодая красивая жена, которая длинными ногами и копной белокурых волос компенсирует нехватку серого вещества у себя в голове, у него есть недвижимость, но разве это нужно для счастья? Как объяснить, что при всем этом нет самого главного- теплоты и любви в семье, радости от работы, бескорыстных друзей и того чувства удовлетворения жизнью, которое бывает только тогда, когда тебя окружают любимые тобой близкие и родные люди. Хотя, о чем жалеть? Он - уважаемый бизнесмен, у него есть все или почти все. Что еще нужно для жизни? А все остальное- ерунда, надо просто запрятать все эти чувства поглубже в себя и не думать, не вспоминать. Ведь все меняется, и на все надо смотреть по-новому, с позиций сегодняшнего дня. И дернул его черт приехать сюда! Отдыхал бы сейчас с женой в Венеции, катался бы на гондоле, любуясь многочисленными каналами и узкими улочками старого города! И не слушал бы стенаний по поводу неудавшейся жизни какого-то врача! Ему только этого не хватало! Вадим Андреевич посмотрел на небо. Черное, без единой звездочки, оно нависало над ущельем, освещенным одиноким костром; оно давило, пугало, рождало тоску и желание очутится в мире цивилизации, где горят фонари, светятся окна домов, где слышны музыка и смех людей и где кажется все стабильным и незыблемым. А здесь, среди темных гор, Вадим Андреевич чувствовал себя одиноким, незащищенным и потерянным. Он поднялся с камней и вошел в палатку. Завернулся в тонкий старенький плед и закрыл глаза. Но заснуть удалось не сразу. Он еще слышал голоса возвратившейся неизвестно откуда супружеской пары, смех студентов, ворчание дамы и шум начавшегося дождя. Потом все заволокло пеленой и перед ним возникла жена. Она была в легком цветастом платье, в белой летней шляпке, с новой сумочкой в руках. Жена проплывала мимо него в гондоле, а сам он стоял на кромке узкой улочки. Вода заливала его ноги, а он смеясь, что-то кричал жене и махал ей рукой.
Вадим Андреевич проснулся от крика. Встрепенувшись, он не сразу сообразил, что действительно лежит наполовину в воде. Она заливала палатку, а снаружи раздавались вопли и какой-то рев. Вадим Андреевич вскочил и выглянул наружу. В серой предутренней мгле ревела река. Где-то вдали грохотало, иногда вершины гор освещались яркой вспышкой молнии, и в этом невообразимом хаосе метались люди. Во время одной из вспышек Вадим Андреевич увидел молодых супругов, карабкавшихся вверх по ущелью, чуть ниже мелькали фигуры студентов.
- Уходите,- услышал он отчаянный крик,- река, река!
Еще не понимая, что произошло, Вадим Андреевич выскочил из палатки и сделал несколько шагов. Еще через несколько секунд он почувствовал как у колен заплескалась вода, а потом его потянуло в сторону, повалило с ног и он, захлебываясь и отплевываясь, забил руками по воде, пытаясь подняться.
- Поток, с гор поток пошел,- услышал он отдаленный крик, прежде чем вода подхватила его и понесла с собой.
Вадим Андреевич попытался плыть, однако река крутила и несла его по-своему, и вскоре он решил просто отдаться течению, вытягивая голову, чтоб не захлебнуться. Его уже отнесло метров на пятьдесят от лагеря, когда он увидел дерево Неширокая, в две руки, ветка наклонилась над водой. Листья почти касались бурлящего потока. Противоположный сук почти нависал над берегом и мог стать путем к спасению. Вадим Андреевич напрягся и крепко ухватился за мокрые, скользкие ветви. Теперь он висел , изо всех сил стискивая руки, а поток бушевал, стараясь оторвать его от ветвей и понести дальше. Отдышавшись, Вадим Андреевич напрягся и подтянулся. Вскоре он лежал плашмя на трещащей и гнувшейся ветке, обхватив ее руками и ногами.
«Отдышусь и сползу по ней к стволу,- подумал Вадим Андреевич,- а там и на берег. Отдохнул, называется, мать твою...»
Светало. Теперь Вадим Андреевич мог оглядеться. Впереди, там, где еще совсем недавно стояла его палатка, шумела река. В отдалении от нее виднелись палатки молодых супругов и студентов. Поток туда не дошел, но их заливало дождем. Вадим Андреевич, боясь лишний раз пошевелиться, скосил глаза на склоны ущелья: там маячило пять фигур, бестолково метавшихся по камням и машущих руками.
- ...ждите,- донеслось до него сквозь шум дождя и рев реки,-... йдем...мощью!
« За помощью пойдут,- устало подумал Вадим Андреевич и вдруг резко вскинул голову,- а почему пятеро? Где еще один?»
Он стал вглядываться в фигуры. Узнать супругов и студентов было несложно, но кто был пятый? Издали непризнанного лидера их группы и даму-врача можно было бы легко спутать, если бы не огромная шляпа и черные очки последней. Оба они были высокими, сухощавыми в своих спортивных штанах и выцветших футболках. И теперь Вадим Андреевич напрягал зрение, чтоб определить, кто же был там, наверху, в безопасности. Он снова посмотрел на реку. Метрах в десяти от него что-то плыло. Сначала он решил, что это очередное бревно , которое несет потоком, но потом разглядел в воде человека, пытавшегося бороться с течением. Человека несло прямо к нему. Вадим Андреевич увидел огромные, полные ужаса и отчаяния глаза. Дама, имя которой Вадим Андреевич так и не удосужился узнать, с большим трудом ухватилась за ветви. Подтянуться не хватало сил. Она тоскливо смотрела на Вадима Андреевича, а ее руки скользили по мокрым листьям, грозя соскользнуть.
« Ветка не выдержит,- подумал Вадим Андреевич,- если она все-таки влезет сюда- пиши пропало! Эх, надо было ехать в Италию!»
Дама цеплялась из последних сил. Она молчала, только огромные на побледневшем и осунувшимся лице глаза, не прикрытые темными очками и от того казавшиеся по-детски наивными, продолжали с мольбой смотреть на Вадима Андреевича.
« Да пошла ты...,- подумал он, крепче обхватывая ногами и руками сук,- я тоже жить хочу. Сейчас каждый сам по себе. Закон джунглей и современного мира, а в нашей ситуации- тем более.»
Дама, казалось, поняла его молчаливый отказ. Она опустила глаза, и Вадим Андреевич увидел, как по ее мокрой от воды щеке поползла слеза.
« Да пошли вы все,- снова со злым отчаянием мелькнуло в голове Вадима Андреевича, - пошли вы..!» Он не понимал, кого « всех» он имеет в виду, но его рука сама потянулась к женщине и ухватила ее за шиворот, а ноги стали соскальзывать со спасительной ветки, уступая ей место. Еще через минуту женщина, обессилив ,лежала на мокром суку,а сам Вадим Андреевич снова оказался в воде. Последнее, что он успел заметить- полные благодарности глаза и шевелящиеся губы. Потом его понес бурлящий поток, и он остался один на один с рекой, вершащей его судьбу.
Предчувствие.
ПРЕДЧУВСТВИЕ.
Елена Сергеевна спешила домой. Неясное беспокойство, которое она чувствовала со вчерашнего дня, сегодня усилилось. Правда, пытаясь заглянуть в себя, Елена Сергеевна не ощущала страха или тревоги, но что-то томило и не давало покоя. «От Ромочки, наверное, письмо придет,- вдруг подумала она и ускорила шаги.- Что ж я так волнуюсь? Слава Богу, хоть какое-то известие, а то молчит два месяца, так ведь и с ума сойти можно!»
Ее старшин сын уже ходил в дембелях. До конца службы оставалось совсем немного, и Елена Сергеевна с нетерпением ждала того дня, когда откроется дверь и на пороге возникнет улыбающийся Ромка. Знала, что не предупредит заранее о своем приезде, сделает сюрприз. Писать сын не любил. Раз в месяц Елена Сергеевна получала коротенькие письма из части и по ним вела счет пройденному времени. Но в последнее время писем не стало, и Елена Сергеевна заволновалась.
- Успокойся,- смеялся муж,- ну, сама подумай, о чем ему писать? Вот приедет и все расскажет!
Уверенный тон мужа успокаивал, но Елена Сергеевна все чаще и чаще стала проводить время у телевизора, ожидая новостей. А они были неутешительными. Где-то далеко на юге гремели выстрелы, гибли люди. Шла непонятная и никому не нужная война, забирая жизни тысяч молодых необстрелянных парней. Даже по недосказанным фразам, по неуверенным взглядам телекорреспондентов можно было понять, что происходит какая-то неразбериха, хотя по всем каналам громко кричали о больших потерях среди противника, о гибели их командиров, которые вновь, как феникс из пепла, возрождались через несколько дней, опровергая все слухи о своей гибели.
- Хватит слушать это вранье,- злился муж,- что ты себя накручиваешь? Ромка далеко, его это никак не коснется. Скоро сама будешь смеяться над своими страхами.
Открыв дверь, Елена Сергеевна сразу же заметила на вешалке солдатский бушлат. Не раздеваясь, она промчалась по коридору и распахнула дверь в комнату.
- Сынок, приехал!!!
Ее ищущий взгляд столкнулся с окаменевшими глазами младшего сына, медленно поднимающегося со стула навстречу матери. С дивана поднялись еще двое. Они мяли в руках фуражки, опускали глаза, но Елена Сергеевна даже не заметила их, завороженная бледным, помертвевшим лицом своего младшенького.
- А где Ромочка?- прошептала она, указывая в сторону вешалки вдруг ослабевшей рукой.- Там висит… А куда Ромка вышел?
- Мам, это не его,- хрипло произнес Гена, делая шаг ей навстречу,- Мама-а-а…
Сумочка выпала из рук. Как во сне, Елена Сергеевна видела почему-то долго идущего к ней сына, слышала невнятные слова военных, но смысл их не доходил до нее. « Что с Генкой,- промелькнуло в голове,- почему он плачет?» Потом ее заволокло невесомым туманом, и она провалилась в спасительную пустоту.
Когда Елена Сергеевна пришла в себя, рядом был муж. У стола что-то писал врач, пахло лекарствами, слышались голоса.
- Витя,- прошептала Елена Сергеевна, дотрагиваясь до руки мужа,- зачем ты пришел, у тебя же работа?
Муж, непонятно всхрапнув, наклонился над ней и, зарывшись лицом в густые, разметанные по подушке волосы, глухо замычал, крепко сжимая ее ладонь.
- Нет, Витя, нет! Это не с Ромкой… Он ведь скоро вернется! Ты ведь сам говорил это! Он вернется! Еще может неделя- две, и он вернется, Витя! Он вернется, вернется, вернется…
Ее громкий страшный крик оторвал от стола врача. Он бросился к дивану, на котором металась Елена Сергеевна, стараясь освободиться от крепких рук мужа.
- Пусти меня! Ромочка, сынок! Ромочка…Он вернется, я знаю! Ромочка! Нет, нет! Отпусти меня! Ро-ма-а-а..!
- Держите ее крепче,- проговорил врач, выпуская из шприца тонкую струйку,- сейчас я вколю ей успокоительное, она заснет.
- Мама, мамочка,- перед Еленой Сергеевной возник Гена,- мам, успокойся, успокойся же!
Лицо сына расплывалось, обретая похожие, но другие черты. Его голос стал грубее, глаза из серых стали карими.
- Мам,- услышала она,- ну что ты так переживаешь? Поцарапало немного, но ведь это не смертельно. Сейчас отдохну и дальше поползу. Только вот дружбан мой, Санька, тяжелый, черт. А оставлять нельзя! Кровью истечет!
Голос Ромы становился тише, и сам он начал отдаляться от Елены Сергеевны, распластавшись на земле и волоча за собой окровавленное большое тело. Прежде, чем погрузиться в спасительный сон , она еще успела заметить грязные, в пятнах, бинты на груди сына и знакомый крестик на черном шнурке.
Все последующие дни Елена Сергеевна помнила смутно. Дом был полон. Кто-то приходил, другие уходили; ей говорили слова соболезнования, пожимали холодные руки; она кивала, механически отвечала на вопросы, как сомнамбула передвигалась по комнатам, иногда застывая на месте, как будто всматриваясь во что-то, невидимое для других. Гена все время находился рядом. Временами перед ней появлялся муж, постаревший лет на десять за эти дни в ожидании гроба с телом сына. Тогда она крепко прижималась к Виктору и шептала ему в ухо:
- Витенька! Почему столько людей? Я устала от них! Пусть они уйдут. Скоро вернется Ромочка, ему отдохнуть надо! А тут столько народу!
- Успокойся, Леночка, скоро все закончится. Потерпи! Вот Гена рядом с тобой. Успокойся!
По ночам, когда муж и сын, как думала Елена Сергеевна, спали, она подходила к большой в траурной рамке фотографии Ромы.
- Ну, что, сынок,- шептала Елена Сергеевна, проводя руками по холодному стеклу,- полегче тебе? Ты же у меня сильный, выдержишь! Ты только доползи, ты ползи, сколько надо. Я тебя не тороплю! Я буду ждать. Сколько надо, столько и подожду. Ромочка, сынок!
Слез не было. Сухие глаза неестественно блестели, в уголках когда-то все время улыбающихся губ застыли глубокие скорбные морщины. Из соседней комнаты за ней неотступно следили глаза мужа и сына.
- Папа,- шептал Гена,- может к врачу ей надо?
- Оставь ее! Если ей так легче, пусть верит, что Ромка вернется! Маме и так сейчас тяжело! А потом видно будет. Поплакать бы ей, легче станет!
В день похорон Елену Сергеевну подвели к большому цинковому гробу. Положив обе ладони на холодную поверхность, она старалась почувствовать сына, но душа оставалась пуста. « Ты не Рома,- думала Елена Сергеевна, обращаясь к тому, кто лежал перед ней, закрытый тяжелой металлической крышкой,- ты не мой сын. Ты чужой мальчик. Но у тебя тоже есть мать. И она ждет тебя. Я знаю, как страшно, когда тебе говорят, что твоего сына больше нет. Как же ей будет больно, когда она узнает! Это же невозможно выдержать! Я теперь это знаю!»
Глядя на жену, Виктор вспоминал разговор с военкомом.
- Открывать запрещено,- сухо проговорил тот на просьбу Виктора посмотреть на сына , а потом понизив голос добавил,- вы поймите, группа попала в засаду, пока пришла помощь, от них ничего не осталось, отдельные фрагменты, да и то…- он махнул рукой, а на лице заходили желваки,- Простите…
Дома Елена Сергеевна сняла с фотографии траурную ленту.
- Ромка вернется,- обернулась она к мужу, яростно комкая кусок черный ленты в руках,- это не наш сын! Не наш!
Каждый день теперь они ходили на кладбище. Аккуратный холмик был уже огорожен невысокой оградкой, рядом Елена Сергеевна посадила цветы. Не хватало только памятника.
- Леночка,- уговаривал муж,- скоро сорок дней, надо уже поставить хотя бы небольшой камень. Я заказал, только какую надпись сделать, не знаю. Посоветуй, скажи, как ты хочешь!
- Нет,- мотала она головой,- не надо надписей, мы ведь не знаем, кто там!
- Прекрати, Лена, там наш сын! Пойми ты это!
Но Елена Сергеевна качала головой, замыкаясь в себе, а муж, опасаясь за ее здоровье, снова и снова откладывал разговор на потом...
Звонок в дверь раздался ночью. Елена Сергеевна открыла глаза, прислушиваясь, может, приснилось? Но кто-то продолжал настойчиво нажимать на кнопку звонка, оглушая всю квартиру пронзительным звоном. Елена Сергеевна села на кровати. Проснулись сын и муж.
- Пойди, открой,- сразу вдруг ослабев, прошептала Елена Сергеевна,- Витя, звонят же!
Муж стал медленно подниматься. А в дверь уже нетерпеливо молотили кулаками.
- Мама!- приглушенный дверьми голос заставил Виктора, теряя тапочки, метнуться в коридор,- Мама, это я, мама!
Елена Сергеевна уже не слышала ни хриплого всхлипа мужа, ни восторженного крика Гены, ни звука открывающейся двери. Она снова падала в счастливую пустоту, а перед глазами стоял крестик на черном шнурке и гладкий камень на ухоженной могиле.
Возвращение.
ВОЗВРАЩЕНИЕ.
Монотонный шум дождя за окном сводил с ума. Он бил по натянутым до предела нервам, заставляя их дрожать мелкой неприятной дрожью в ожидании возможного штурма. Муса переложил автомат поближе к себе. Так было спокойнее. Его отряд, состоящий из десятка человек, давно блуждал по горам, скрываясь от федеральных войск. Их вылавливали и уничтожали по группам. Давно прошли времена, когда в любом селе или горном ауле население встречало бородатых борцов за свободу ислама как героев. Население устало от бесконечной, никому не нужной войны, людям хотелось мира. И теперь остатки когда-то сильных боевых группировок бродили, как звери, по лесам, занимаясь мародерством, грабя и убивая свой же народ, занятый восстановлением того, что было уничтожено в течении долгих лет бессмысленной бойни. Теперь вместе с Мусой их осталось трое. Вчера они вошли в небольшой аул, затерянный в горах и, по – видимому, недоступный федералам. Войдя в первый же дом, попросили переночевать. Знали: неписаные законы гостеприимства не позволят указать путникам на дверь. Им дали кров, еду.
Хозяева, старик со старухой, радовались приезду внуков и младшей дочери. Правда, среди приезжих был молодой светловолосый парень, настороженно поглядывающий на незваных гостей.
«Русский, -подумал Муса,- что он здесь делает?»
Парень молча сидел у стола, а потом и вовсе ушел в соседнюю комнату и не показывался весь вечер. Ночь прошла спокойно, но в серой утренней дымке стало ясно: федералы шли по их следам и теперь окружили дом. Надежды вырваться не было. Разве только, прикрываясь людьми, проявившими вчера радушие! Муса оглянулся. У стены, прижавшись друг к другу, сидело семь человек, двое мужчин, остальные женщины и дети. В их - глазах страх и ненависть, и это больше всего задевало Мусу. За что они их ненавидят? Ведь они борются за свободу своей земли и своего народа! Они герои! И люди эти нужны им только для того, чтобы выскользнуть из того капкана, который приготовили им федералы. А потом они получат полную свободу, их жизни не нужны Мусе и его товарищам. Хотя нет, одного из них, голубоглазого парня, который сопротивлялся яростнее всех и поэтому теперь сидит связанный у стены, они, пожалуй, заберут с собой. Это один из них, тех, кто посягнул на их свободу, кто с оружием пришел сюда, решив, что их горы должны принадлежать неверным. Муса сплюнул. А может, и эти, остальные, враги? Ведь они прятали этого неверного от воинов ислама? Да и женщина лет двадцати, сидящая около него, что-то слишком уж крепко держится за его руку, прикрывая цветастым платком выступающий живот.
Муса покосился на мальчика лет двенадцати. Огромные черные глаза смотрели на него. В них не было страха, скорее недоумение и, как обычно, ненависть. Мальчик был похож на его сына, погибшего под обстрелом три года назад. Муса стиснул зубы. Перед глазам снова возникло родное лицо. Оно улыбалось , а в черных глазах прыгали солнечные зайчики.
- Папа,- услышал Муса,- смотри, сколько я хвороста принес!
- Мужчина растет,- произнес голос жены, и перед Мусой возникло ее строгое лицо и полные любви глаза.
Муса замотал головой, пытаясь отогнать от себя наваждение. Но лицо сына не уходило.
- Пап,- снова услышал Муса его голос,- я учиться хочу, школа скоро откроется?
- Муса,- шептала жена,- когда же кончится эта война? Помнишь, как жили раньше? Аллах справедлив. Покарает тех, кто проливает кровь своих братьев. И наш мальчик большим человеком станет! В городе жить будет. А потом жену ему найдем. Я тут приглядела уже, подождем еще года три, а там и просватаем.
В тот страшный день Муса был в городе, пытался продать двух из своих пяти баранов. Возвращался вечером и уже с пригорка увидел зарево пожара, услышал крики женщин. Жена и сын лежали на земле. Над ними кричали соседки, склонили головы седобородые старики.
- Крепись, Муса,- произнес один из них, проводя ладонями по щекам и бороде,- Аллах призвал их. Ты должен отомстить за кровь невиных! Я сведу тебя с людьми, которые помогут.
И вскоре из пастуха Муса превратился в воина ислама, готового проливать кровь неверных, уничтоживших его семью. Нельзя сказать, что жизнь в лесу ему нравилась. Человек мирный, он органически не переносил жестокость своих сотоварищей и не мог полностью постигнуть тайны вахабистских учений, столь распространенных в отряде. Но желание отомстить за смерть близких было сильнее. И Муса строго следовал всему, чему обучали в лагере. Впервые понимание того, что он оказался затянут в хитроумно сплетенные сети, пришло через несколько месяцев. Муса оказался свидетелем разговора двух арабов-наемников, которые и не скрывали того, что деньги для них более святы, чем изречения Корана.
- Проведем операцию и домой,- говорил один ,- меня уже ждут. Главное, чтоб хозяин не скупился. А эти шакалы пусть тут глотки друг другу и федералам рвут во имя Аллаха! А нам бы свое получить и живыми остаться!
Уже тогда Муса задумался, за что или за кого он воюет? За близких? Но разве он знает, кто пустил тот снаряд в их дом? Он убивает людей, среди которых не только ненавистные федералы, но и мирные люди. И на самом ли деле Аллах требует крови и мщения? Ведь он милостив! И он сам карает тех, кто преступил закон! Вот и сегодня они воспользовались гостеприимством хозяев, а потом избили мужчин и испугали детей и женщин, наставив на них автоматы. И это только потому, что неверные напали на их след и окружили дом, где их встретили с радушием, как и подобает при встрече гостей. Но разве Аллах призывает отвечать злом на добро? Здесь их обогрели, накормили, а как поступили они? Разве можно оправдать их поступок? И теперь они сидят в этом доме уже несколько часов, прикрываясь от федералов женщинами и детьми! Разве это достойно мужчины?
От тяжелых размышлений Мусу оторвал Али.
- Поглядывай во двор,- проговорил он, появившись на пороге комнаты,- не дай им подойти близко. А мы с Салманом пока отдохнем. Потом я сменю тебя.
Он прошел в комнату и встал перед молодой женщиной, прижавшейся к голубоглазому парню и со страхом прикрывавшей свой живот.
- Идем со мной,- проговорил он, грязно ухмыляясь и поддевая ее ботинком,-вставай!
- Нет, не надо,- она крепче прижалась к парню,- во имя Аллаха, оставь меня!
- Может, ты во имя Аллаха пренебрегла своей честью? Кого ты носишь в себе? Щенка, который станет шакалом и будет убивать твоих братьев? Вставай, я сказал, русская подстилка!
- Оставь ее,- прохрипел голубоглазый,- ты же мужчина, вот и разбирайся со мной. Что тебе до слабой женщины!?
- Заткнись!- приклад Али опустился на светловолосую голову ,- с тобой мне говорить не о чем. Для тебя я припас кое-что другое!
Он обхватил женщину за плечи, стараясь оторвать ее от обмякшего тела. Но тут к Али подскочила старуха. Она тигрицей накинулась на него, пытаясь оттащить от дочери. Тонко, пронзительно закричали дети, и их крик болью отозвался в сердце Мусы.
- Отойди от нее,- произнес он, привстав со стула, на котором сидел,- отойди, Али. Оставь их в покое, они дали нам хлеб и постель. Не гневи Аллаха!
Но Али не слушал. Скинув со спины старую женщину, он развернулся и полоснул по ней автоматной очередью, а потом, наставив оружие на детей и старика и глядя в глаза молодой женщине, произнес:
- Вставай, если не хочешь, чтоб и остальные так же валялись бы тут!
Медленно, опираясь на стену, женщина встала. Она обвела глазами старика, детей, на секунду задержала взгляд на лежащем навзничь парне и, пошатываясь, направилась в соседнюю комнату под прицельным дулом автомата Али.
- Будьте вы прокляты,- тонко прокричал старик, обнимая окровавленное тело жены,- Пусть дети ваши стыдятся имени отцов своих. Будьте вы трижды прокляты!
Глаза мальчика с ненавистью провожали Али и молодую женщину. Обхватив руками плачущих брата и сестру, он смотрел на тело бабки и на деда, склонившего перед ним седую голову. А потом его взгляд остановился на Мусе. Что было в этом взгляде кроме ненависти? Презрение, слепая ярость, желание убить? Муса опустился на стул. Он не мог понять, что происходит. Почему их, борцов за веру, боятся свои же люди, почему голубоглазый незнакомец стал дороже правоверных братьев? Ведь они же не враги своему народу! Как мог Али поступить так жестоко с людьми, давшими им кров? Неужели все ложь? И война идет не ради свободы, а ради зеленых бумажек и сознания своей власти? Кто же прав?
Рядом с ним плакали дети; стонал, качаясь из стороны в сторону, старик; зашевелился на полу связанный русский. Из дальней комнаты послышался приглушенный стон. Он прерывался громким смехом Али и Салмана. Извиваясь, как змея, русский пополз к порогу. У двери он попытался встать на ноги, но не удержался и с грохотом повалился на бок. Снова привстал на колени и пополз, подгоняемый смехом и стонами, доносящимися из дальней комнаты. И столько в его скованных движениях было страшного, неотвратимого, что Муса не выдержал. Сняв автомат с предохранителя, он направился туда, откуда доносился тяжелый, протяжный стон, переступил через вновь упавшего русского и увидел Салмана с Али. Они стояли спиной, а на полу лежала женщина. Черная юбка была задрана вверх, и Мусу ослепил ее большой обнаженный живот, который она пыталась прикрыть руками. Али и Салман, смеясь, поочередно били по вздутому животу своими армейскими, американского образца, ботинками.
«Муса,- опять послышался голос жены,- положи вот сюда руку! Чувствуешь, как ворочается наш сын. Не дави так, ведь он живой, ему будет больно. Просто положи ладонь! Чувствуешь?!»
Палец Мусы лег на курок. Грохот выстрелов оборвал смех и теперь только стоны нарушали возникшую тишину. Затихли дети, перестал бормотать что-то свое старик и только русский продолжал свое безмолвное продвижение к середине комнаты, где лежало измученное тело. Добравшись до женщины, он вцепился зубами в край юбки, пытаясь опустить его. Муса вышел из комнаты. Проходя мимо старика, он кивнул в сторону русского:
- Развяжи его и уходите.
Старик метнулся в сторону. За ним, прижимаясь к стене, прошли дети. Еще через несколько минут из комнаты вышел русский. Пошатываясь, он подошел к Мусе.
- Пойдем с нами,- сказал он, оттирая с лица текущую тонкой струйкой кровь,- пойдем. Мы расскажем там, как было. Разберутся!
Муса поднял на него тяжелый взгляд:
- Кто она тебе?
- Жена, недавно поженились. Я свое отслужил, здесь вот остался. Ребеночек теперь будет, если, конечно, обойдется все!
- Сына, наверное, ждешь? А у меня уже никого не будет, ни жены, ни сына. Вы их убили! Пойти, говоришь, с вами. А зачем? Ненавижу вас! Уходи! Забирай жену, старика и уходи, пока я не передумал! Уходи, говорю!!!
Потом он еще долго сидел в опустевшем доме подальше от окон, за которыми слышались голоса федералов.
- Сдавайся! Бросай оружие, подними руки и выходи! Иначе открываем огонь. Десять минут на размышление!
Муса покосился на стоявший на тумбочке будильник. Прошла минута, две, три. Когда до намеченного срока оставалось совсем немного, он встал и направился к двери. Вышел под теплый летний дождь и передернул затвор. В завесе дождя передним возник силуэт жены.
- Возвращайся домой, Муса,- прошептала она, протягивая к нему руки,- мы так давно тебя ждем!
За ее спиной улыбался сын.
- Брось оружие,- раздалась команда,- бросай же!
Муса приподнял автомат. Теперь его дуло было направлено выше человеческого роста. Муса взвел курок. Грохот выстрелов нарушил тишину горного аула. Когда они смолкли, на мокрой траве лицом вниз лежал человек, рядом валялся автомат с пустым рожком.